Евгения Блинчик Когда она упала с неба…

Мы выбираем, нас выбирают…

Я пришел домой и Арти встретила меня, как всегда, быстрым взглядом
лучистых карих глаз и скользящей тонкой улыбкой. Я поцеловал ее в щеку,
которую она мне молча подставила, и прошел в прихожую. Там бросил в угол
сумку с тяжелым инструментами и начал стягивать с себя спецовку. Из
кухни ароматно пахло жареным мясом. Я проглотил слюну и спросил:
- А что на ужин?
- Заяц, — коротко ответила Арти, наливая в ванну горячую воду, — пора бы
уже узнавать по запаху… Залезай.
- Может, сначала поедим?
- Залезай.
Я не любитель дичи, но Арти так умело и вкусно готовит ее, что
отказаться невозможно. Раньше я часто спрашивал ее, где она этому
научилась. Она отвечала, что так и не смогла вспомнить, вот, руки
помнят, а голова нет… Потом я перестал спрашивать, хотя, мне кажется,
что она все вспомнила. Просто не хочет говорить. Ну, а я не хочу
спрашивать… Уже за столом, приканчивая очередной кусок зайчатины, я
спросил:

- Арти, соседу из восьмой квартиры на голову упала кошка и поцарапала
ему лицо…
- Сорвалась с крыши? — предположила она, улыбаясь своей тонкой улыбкой.
- Разумеется, — я отодвинул от себя пустую тарелку, — разумеется с
крыши… Просто он стоял по среди двора, где даже деревьев нет. Я же
просил тебя, Арти.
- Это же не пожар, не сломанная нога, это маленький котенок…
Я вздохнул. Между нами было много недосказанного. За три года я почти
привык к этому, во всяком случае, мне так казалось. Мы жили с ней в
одном доме, были мужем и женой, но я так и не знал кто она и откуда.
Когда я восстанавливал ей паспорт, то фамилию туда вписали мою, а
отчество не вписали вообще, потому что отчество свое и фамилию свою она
вспомнить так и не смогла. Так и записано: Арти Гейченко, 1970 года
рождения. Вероятно, 1970 года… Мы тогда ориентировались на ее внешний
вид и на манеру говорить. А, вот, имя она назвала сама, это было первое,
что она произнесла, когда вынырнула из беспамятства. Я помню, как
профессор, которого пригласили на консультацию, наклонившись к ней,
громко спросил, почти закричал:
- Вы слышите меня? Откройте глаза! Как вас зовут?
Она медленно открыла глаза и, глядя в потолок, прошептала:
- Арти…
А, может, и Арте, но все сразу стали звать ее Арти, и потом, она всегда
на это имя откликалась.
- Пока не понятно, что это, — сказал, уходя, профессор, — что-то
экзогенное1, как будто алкогольное опьянение. Впрочем, я все записал в
истории. Пока наблюдение и мегадозы2 ноотропов3…
И, вдруг, обратился ко мне:
- Что, Саша, вы, не отрываясь, на нее смотрите? Врачам опасно увлекаться
пациентами.
Я отговорился общими фразами, в том плане, что жаль — такая красавица и
подвержена безумию. Профессор ответил так же что-то дежурное и ушел, а я
отправился в ординаторскую, читать ее историю болезни. Дежурный наряд
милиции обнаружил ее ночью, обнаженную, в центре города, прямо у
подножия памятнику Ленина. Без сознания и без следов явного насилия.
Только на коленях, локтях и ладонях ссадины, как если бы она споткнулась
и упала. Сначала милиционерам показалось, что она не дышит, но потом
чуткое ухо старшины уловило легкий вздох, а не менее чуткий нос уловил
нежный запах молодого вина. И они привезли ее к нам, рассудив, что если
девушка не в себе, то здесь ей самое место. Господи, как хорошо, что они
ее привезли! Ведь я мог никогда ее не увидеть… Мы капали ей пирацетам на
глюкозе, кололи витаминами, ей как будто становилось лучше. Правда, мне
всегда казалось, что наши лекарства сами по себе, а она сама по себе.
Словно какие-то внутренние силы возрождали ее к жизни. Так или иначе, но
на третий день она встала. В
- Сергеевич, вы говорили сказать, если с Неизвестной4 что-нибудь
случится. Так вот, она встала.
Я выбежал в отделение и увидел, что она стоит рядом со своей кроватью и
озирается выражением какого-то горького изумления в глазах. Потом я
вызвал ее в ординаторскую, чтобы побеседовать. Она говорила короткими
фразами и ничего не могла сказать о своем прошлом и о том, что с ней
случилось. И, только услышав о родственниках, она мучительно задумалась
и ответила:
- У меня большая семья…много братьев и сестер…
И все. Она пролежала в нашем отделении шесть месяцев. Милиция безуспешно
искала ее близких, мы безуспешно ее лечили. Утром я приходил в отделение
и видел ее стоящей возле окна. Уходя домой, я оставлял ее так же стоящей
возле окна. Она ищуще смотрела в небо и явно пыталась вспомнить. Сердце
мое сжималось. И, вот, по истечению шести месяцев, я пошел в опекунский
совет и сказал, что хочу оформить опекунство. Члены опекунского совета
вытаращили глаза, но отказывать не стали. Еще два-три месяца ушли на
написание заявления в суд, на экспертизу о недееспособности, судебные
заседания, оформления бумаг. Потом я стал опекуном и в тот же день
выписал ее из больницы. Она вела себя спокойно и слушалась меня
безоговорочно. Мы пришли ко мне домой, на переулок Нагорный, 8, где было
семь хозяев на двор, общий выгребной туалет на улице и мой маленький
домик из двух комнат, малюсенького коридора, называемого кухней, и
прихожей, в которой стояли ванна, газовая плита и печка с титаном. Мы
переступили порог, я закрыл дверь. Она мо
- Совсем неплохо. Лучше, чем в больнице.
Арти убирала со стола, а я сидел и смотрел на нее. На белую кожу с
серебристым оттенком, длинные крепкие ноги, карие глаза… Грустно, но
надо продолжать разговор.
- Арти, я же просил тебя…
Она отставляет посуду, упирается руками в стол и пристально смотрит мне
в глаза.
- Никогда не пойму твоей терпимости к пьяницам и лгунам, — она
раздражена, — он тебе дом сожжет, ты его все равно жалеть будешь!
Да, сосед наш тот еще гаденыш. Я согласен, его давно надо было наказать,
но кошку на голову… Не знаю, не знаю. Арти еще раз посмотрела на меня,
поняла о чем я думаю, и попыталась неумело поюлить:
- Саша, ты же понимаешь, я не буду такую чудную кошку кидать этому
убожеству на голову! И, потом, я в таких случаях действую жестко… Вот,
помню, мы с братом…
Она замолчала, понурив голову. Потом снова принялась убирать посуду. Я
вздохнул. Опять! Какие-то неясные воспоминания или фантастические образы
тревожили ее душу. Последнее время такие оговорки у нее были частыми, и
после них она становилась задумчивой и тревожной. Снова, наверное, буду
давать ей сибазон. Она села за стол, и мы стали пить чай. Я любовался ее
грацией и думал: да, животных она любит. Это я понял где-то на второй
день после того, как забрал ее из больницы. Вечером вышел во дворик и
увидел, что у нее на ладони, раскинув мохнатые лапы, сидит здоровенный
паук и она ему почесывает брюшко. И видно было, что паук жмурится от
удовольствия. У меня ослабли ноги и я съехал по дверному косяку на пол,
даже что-то крикнул, кажется… Паук подобрался, замер сначала, а потом
удрал. Арти несколько дней была надута как мышь на крупу: мол, испугал
бедную зверюшку. В конце концов, я взял ее за плечи, сильно встряхнул и
сказал:
- Знаешь, мое терпение не беспредельно! Я боюсь всех этих пауков, крыс,
змей и прочего… Хочешь чесать им брюхо? Чеши, но за углом, а в доме не
надо! Дуется она на меня…
Это неожиданно возымело действие. Пауки исчезли, а с ними вместе пропали
мухи, тараканы, комары и прочие. Остались только бабочки и божьи
коровки. Я как-то не сразу обратил на это внимание. А когда обратил, она
спокойно ответила:
- Ты просил.
И пошла учить календарь: месяцы, дни, недели. Успехи она делала
поразительные. Уже к концу месяца она знала время и половину календаря,
а заодно перестала путаться в расположении комнат и дворов. Так вот, она
отправилась учить календарь, я пошел за ней и осторожно спросил:
- Арти, ты хочешь сказать, что ты выгнала насекомых? Как же у тебя это
получилось?
Глаза у нее стали беспомощными и наполнились слезами.
- Не знаю, — она мучительно сплела пальцы, — само вышло…
- О чем ты думаешь? Чай остыл…— Арти смотрит на меня внимательно, даже
испытующе, — отрезать пирога?
Да, а было время, я заучивал вместе с ней название предметов, их
назначение. Учил: это нож, им режут, это веник, им метут…
В прихожей раздалось шарканье, покашливание и сопение. Через мгновение в
кухню заглянул сосед из восьмой квартиры.
Ох, и рожа! Располосована, в зеленке, на лбу несколько швов…
- Сашка, — хриплым голосом произнес он, — у тебя есть чего выпить? Душа
горит, сам понимаешь…
По губам Арти скользит улыбка, она, не отводя от соседа глаз, отпивает
чай из чашки. Сосед неуверенно переминается с ноги на ногу, на щеках,
раскрашенных зеленкой, проступают красные пятна. Я встал, достал бутылку
водки, налил ему стакан.
— Не жадничай, Сашка, — он старательно не смотрит на Арти, — разве
стаканом поправишься?
Я отдал ему стакан с бутылкой, вытолкал из прихожей и закрыл дверь.
- У него ужасный вид, — сказала она, нарезая пирог, — разве можно так не
следить за собой?
И засмеялась. Я вернулся за стол, взял кусок пирога и опять задумался.
Как она его… Хорошо, хоть, кошкой. То, что это сделала Арти, я не
сомневался. Хотя, и объяснить не мог. Впервые я столкнулся с этой ее
способностью через полгода от начала своего опекунства. Она тогда
перестала смотреть на меня исподлобья и уже не избегала моих
прикосновений, позволяла держать ее за руку, когда мы шли по городу…
Однажды, когда я пошел выносить мусор, меня нагнала компания наших
местных хулиганов. Судя по всему, я был их первым приключением за этот
вечер и, как выяснилось потом, последним тоже. Но, тогда, крайний
справа, огромный парень в тельняшке десантника, просто пошел ко мне,
наматывая на кулак ремень. Мне стало обидно. Почему государство не учит
мальчиков из хороших семей защищать себя? Почему меня на флоте сделали
баталером5, а этого дурака государство забрало в десант и выучило
драться на смерть? Потому что он — двухметровый? Но самое обидное в том,
что через два года его выперли из армии, но забыли сделать перед эт
- У вас красивая жена, жаль неразговорчивая… Она выбежала на улицу когда
вы упали, но, к сожалению, ничего не может сказать о случившемся.
- А что случилось? — я почувствовал тревогу и, даже, страх, — что?
Следователь устало потер лицо ладонями.
- Видите ли, — он явно подбирал слова, все четыре хулигана погибли,
причем одномоментно. При осмотре тел обнаружены…как бы это
сказать…такие, знаете, сквозные отверстия в груди, с как бы
обмороженными краями. Словно их проткнули чем-то острым, твердым и очень
холодным. Таким холодным, что ткани тела спеклись.
Мне стало страшно, я взмок. Господи, тогда насекомые, теперь хулиганы.
Следователь ушел, пожелав мне скорейшего выздоровления, а через пять
минут в палату вошла Арти. Улыбнулась мне своей скользящей улыбкой и
принялась кормить меня бульоном. Я ел бульон и пытался булькать, что ей
не надо было приходить, она может заблудиться, ну и вообще… Она
терпеливо слушала мое бормотание и разрушала мои доводы короткими емкими
фразами. А потом поинтересовалась, что меня беспокоит. И я спросил.
Спросил, кто она. Арти опустила глаза, пробежала тонкими сильными
пальцами по одеялу и вздохнула. А потом сказала…
- Саша, съездим в Партенит?
Это она сейчас говорит, ласково трогая меня за руку. Замучил ее своим
молчанием, сукин сын… Посадил ее к себе на колени, прижался лицом к
высокой груди. Она поцеловала меня в макушку, потрепала мне волосы.
- Съездим, — я погладил ее по руке, — но сначала гуляем по Симферополю,
ты обещала…
…А потом она сказала:
- Ты мой герой, мой спаситель, — я пытался протестовать, она
отмахнулась, — но никогда не спрашивай меня об этом! И, знаешь, я ведь,
еще многое не помню…
Такую длинную тираду я слышал от нее впервые. К концу своей речи она
как-то тихо, изнутри осветилась и стала такой прелестной, что мне
захотелось схватить ее и крепко прижать к груди. И не отпускать.
- Богиня, — сказал я, — девочка моя!
Она вздрогнула и закрыла мне ладонью рот.
- Не говори этого! Даже если ты догадался…
А потом наклонилась и поцеловала меня в губы. У меня тогда дух
захватило… Я как-то в щеку ее поцеловал, так она захлебнулась от
возмущения. Не разговаривала со мной два дня, отворачивалась. А тут….
Что у нее в голове происходит? Да, знать бы, вообще, о чем она думает. Я
тогда попросил ее, чтобы она как-то мягче к людям была, а то четыре
человека сразу… Арти пожала плечами и ответила, что ничего обещать не
может, потому что, во-первых, ее сущности противна такая мягкость,
во-вторых, она не помнит почему она так себя ведет и почему так
получается, а, в-третьих, она постарается. Арти действительно старается,
правда, по-своему. Никто пока больше не умирал, но кирпичи на головы
падают исправно. Особенно пьяницам и, как она выражается,
клятвопреступникам, а по-простому, брехунам. Интересно, кошка с чистого
неба упала или Арти сама ее кинула? А, впрочем, ну его, соседа этого.
Она меня уже за уши дергает, торопит. Я ссадил ее с колен и пошел
одеваться.
Симферополь встретил нас морозным воздухом и полупотухшими фонарями.
Пахло свежим хлебом и только что сваренным кофе. Мы шли, держась за
руки, ветер закручивал у наших ног бумажки, а сверху тихой моросью
опускался туман. Впереди замаячило кафе, зазывая к себе мягким
рассеянным светом.
- Знаешь, — сказала она, — не мешало бы нам зайти в это кафе. Оно,
наверное, очень милое…
И, отпустив мою руку, весело затанцевала прямо на дороге. Сердито
просигналил грузовик, проезжавший мимо, а его шофер выразительно
постучал пальцем себя по лбу. Я вытащил упирающуюся Арти на тротуар и
легонько отшлепал.
- Деспот, — тут же надулась она, — уж и потанцевать нельзя.
- Рок-н-ролл? — предложил я и протанцевал несколько па.
Она посмотрела на меня как на приболевшего и, снисходительно
улыбнувшись, сказала:
- О, нет.… Так пляшут младенцы, я к таким телодвижениям не способна.
Лучше в кафе…
Да, танцует она по-другому. Я когда первый раз увидел, оторопел. Руки в
разлет, голова высоко поднята, ноги совершают како-то невероятный
перебор… Чем-то похоже на сиртаки. Она, правда, фыркнула, когда я ей об
этом сказал. И смерила меня уничижительным взглядом. Сейчас, кстати,
тоже. Мне стало смешно: как ребенок, честное слово. Куда ей без меня. Я
взял ее за руку и мы вошли в кафе. Точнее, вошел я, а она осталась на
улице. Ее ладонь напряглась, пальцы сдавили мою руку. Я поспешно
выскочил к ней и увидел, что она, не отрываясь, смотрит, как два
здоровых мужика отбирают у бабки кошелек. Мне стало тошно. Я не трус, но
вмешиваться в эту ситуацию бессмысленно: и кошелек отберут, и мне ребра
переломают. Я решил, что как только эти гады уйдут, дам бабке денег, да
и все. Обойдусь без кофе с коньяком. Рядом прерывисто вздохнула Арти.
- Пойдем, малыш, — я безрезультатно попытался сдвинуть ее с места, —
пойд…
Зрачки ее карих глаз расширились, губы сжались в гневной гримасе и, не
успел я договорить, как на грабителей накинулись собаки. Много собак.
Господи, откуда они взялись? Ведь ни единой шавки не было на улице…
Собаки упоенно грызли убегающих бандитов, бабка же, мелко крестясь,
проворно подобрала кошелек и буквально растворилась в вечерней полутьме.
Арти, расслабившись, и прижалась ко мне и, мило улыбаясь, спросила:
- У нас есть деньги, чтобы купить сосиски? Надо бы отблагодарить…
- Кого?
Она смотрит на меня с немым возмущением и укором, потом снисходит до
объяснения:
- Собачек. За работу.
Ах, ну да, конечно… Собачек.… Как же я сразу не догадался? А что тут
такого? Ведь, это они заступились за бабку, а не я… Боже правый, что
делается? Кажется, это я сказал в слух. Арти бросила на меня быстрый
взгляд. Мне показалось, что она хочет что-то сказать, но не решается.
- Что? — я ощущал себя раздраженным и уставшим, — что еще?
- Да нет, ничего, — она смотрит в сторону, — иди за сосисками…
Сосиски я купил в этом же кафе. Три килограмма. Чтобы собачкам мало не
показалось. Продавщица только и сказала:
- У нас с наценкой, молодой человек.
Посмотрела на меня и молча отпустила. А я молча расплатился. Отдал Арти
сосиски и почувствовал, что мне чего-то хочется. Непреодолимо просто…
Пока я думал, к нам подрулила вся собачья свора и чинно расселась перед
ненаглядной моей. А когда я увидел, как собаки с достоинством, по
очереди, подходят к Арти и берут у нее из рук эти сосиски, то понял,
чего мне хочется. А что? Куплю сейчас водку позабористей и напьюсь. И
будет мне хорошо… Я повернулся и пошел в кафе.
- Дядя, дай десять копеек, — невесть откуда взявшийся попрошайка,
нахально заступил мне дорогу и требовательно дергал меня за плащ.
Я буквально зашипел на него и он мгновенно исчез. Попрошайки липнут ко
мне как мухи к меду. Одно время даже повадились ходить ко мне домой. Я
отказываю с трудом, мне всегда неловко; а, вдруг, настоящая нужда
привела ко мне человека? Вот Арти точно знает, кому подать, а кому нет.
И оказывается всегда правой, я часто в этом убеждался. Да, ну и пошли ко
мне бабушки, дедушки, плачущие дети, говорящие шепотом женщины….
Отвадила их Арти. Вышла к очередной группе, а ходили они к тому моменту
уже группами, с окровавленным ножом, стала на пороге и пристально на них
уставилась. С той поры ни один попрошайка у моих дверей не появлялся.
Я сел за столик и посмотрел на меню. Да, водочка недешевая. Впрочем,
сосиски тоже… Дверь вздрогнула и пропустила в кафе здоровенного
бородатого мужика, который тут же направился к прилавку. Через минуту он
уже стоял возле меня.
- Послушай, парень, — он говорил громким сорванным голосом, — я присяду?
Я кивнул. Он с трудом умостился за столик и выставил двухлитровую
бутылку дорогой водки и два хрустальных стакана.
- У меня тут халтура одна выгорела, — он легко свернул сильными пальцами
водочный колпачок, — хочу отметить. Компанию составишь?
Я оценил его мышцы, пристальный взгляд и спросил:
- Бандюк? У какой-нибудь бабки кошелек отобрал?
- Ты что, безбашенный? — удивился он, — я в кузне
работаю…э-э…молотобойцем.
Я махнул рукой: какая, собственно, разница… Он разлил водку по стаканам
и мы, чокнувшись, выпили. Он залпом, я в три приема.
- Э, да ты не работяга, — его некрасивое, но приятное лицо дрогнуло в
улыбке, — ладно, сейчас организую закуску.
- Не надо, — я ухватил его за руку, — лучше без закуски. К тому же я
работяга уже как три года.
- А где до этого работал?
- В больнице. Но как женился, ушел. Взгляды, перешептывания… Сейчас я
слесарь. Наливай.
Мы снова выпили. Я закашлялся. Он деликатно шлепнул меня по спине, от
чего я буквально припал к столу.
- Да, наши жены — пушки заряжёны, — он с глубокомысленным видом покрутил
пустой стакан в руках, — я ведь женат уже второй раз.
- Ну и как? — я попытался выпрямиться и положить ногу на ногу, —
нормально?
- Как сказать, — мощная рука подвинула ко мне наполненный стакан, — одна
была раскрасавица, но неверная; вторая умница, да суровая.… Эх, выпьем
за жен наших!
Мы чокнулись. Стаканы торжествующе зазвенели, капли водки с тихим
шорохом упали на пол. Я сделал пару глотков и с трудом поставил стакан
на убегающий стол. Да, водка хороша, а я, видно, еще лучше.… Все вокруг
замедлилось, уши будто заложило ватой, через которую мягким рокотом
пробивался голос моего собутыльника:
- Я натерпелся…ни дня спокойного…поймал с поличным, чуть ноги не
выдернул обоим, а ей хоть что…умылась, намазалась и опять…сейчас,
конечно, лучше…
- А моя животных любит, — в голове у меня звенело, — а хулиганов, раз, и
махом!
- Не бойся, тебя не обидит, — молотобоец усадил меня поровнее, — ты пей,
а то не веселый.
Я выпил. Водка влилась в меня как-то легко, и так же легко я свалился на
пол. Мой неожиданный знакомый присел рядом со мной на корточки и всунул
мне в руки полный стакан.
- Ты мне нравишься, — он залпом опрокинул свою порцию, — а мы все
гадали, ради кого она нас оставила?
Они гадали? Родственники.… Это должно было когда-нибудь случиться, я
знал это, я чувствовал! Моя рука дернулась, водка залила мне лицо и
грудь, струйками потекла за шиворот. И тут распахнулась дверь. На
пороге, в лунном сиянии серебряном, стояла Арти. На меня она глянула
вскользь, сосредотачивая свое внимание на моем собутыльнике. Время
остановилось, серый смазанный мир тихо растаял. Мы были одни в кафе,
продавщица куда-то исчезла и никто не нарушал нашего покоя. Они молчали,
но я слышал их голоса, слышал каждое произнесенное ими слово.
“Ты пришел за мной?”
“Да”
“Кто меня увидел?”
“Тебя видели все”
“Но пришел ты”
“Я хотел посмотреть на него”
“Кузнец, скажи, что ты меня не нашел”
“И твоему брату?”
“Придумай что-нибудь…”
“Это не задержит его надолго”
“Так ты поможешь мне?”
“Да”
“Что я должна?”
“Сочтемся”
Боже, как же я надрался…
Солнечный свет проник через занавески и неровными пятнами лег на пол. Я
открыл глаза и принюхался. Пахло корицей и ванилью. Во рту было сухо, но
в целом я чувствовал себя нормально. Вспоминать вчерашний вечер не
хотелось. Свинья, сводил, называется, любимую женщину в кафе… Я сел.
Арти, аккуратно держа перед собой дымящуюся чашку, сидела за столом, на
котором стояла миска с только что испеченными булочками.
- Привет, — вид у нее был самый обыденный и спокойный, — очнулся? А я
булочек напекла. Вставай, соня, а то остынут!
Я смотрел на нее и думал: все ерунда и пустяки. Собаки, водка и ее ложь.
Пусть жизнь идет как идет, а что впереди, будет видно. Я встал и пошел
умываться.
Через пару месяцев я вышел в отпуск и мы на неделю съездили в Партенит.
Зимнее море равнодушно шуршало о холодную гальку, мы пили в маленькой
кофейне горячий пережженный кофе и гуляли по пустой набережной. Все это
наводило на меня тоску и я начал подумывать об отъезде. Арти, к моему
удивлению, не возражала, но напоследок уговорила меня сходить на Аю-Даг.
И, вот, ранним утром мы вышли из Партенита и начали подъем на Аю-Даг. Я,
с трудом успевая за Арти, пытался выяснить, что мы делаем зимой в горах?
Мне, по натуре домоседу, трудно понять стремление Арти уйти в лес и
горы. Она же, постоянно убегая вперед, нетерпеливо оборачивалась и
кидала в меня сухие шишки и мелкие замшелые камешки. Через двадцать
минут я уговорил ее сделать привал. Мы остановились и Арти, с плохо
скрываемым превосходством, прочитала мне лекцию о том, как надо ходить в
горах. Я кивал и, пропуская все мимо ушей, пил горячий сладкий чай из
термоса. Наконец-то мы добрались до вершины и я решил, что мои муки
закончились. Но Арти стремительно потащ
—Ну, как, нравится?
Я осмотрелся. Вокруг стояли высокие замерзшие сосны, внизу глухо
волновалось море, неприветливо и резко дул ветер. Под ногами лежали
серые камни, кое-где из земли выглядывали расколотые каменные плиты.
—Нормально,— я невольно поежился, — здесь кто-то жил?
—Да, — она легко протанцевала по камням и корягам, — здесь жили тавры.
Слушай, дикий народ такой…
—Ты бывала здесь раньше? — я снова потащил из сумки термос с чаем, — что
тебе в этом месте нравится? Камни, деревья, холодно… Держи чай.
Арти приняла стаканчик с чаем и, сделав глоток, подмигнула мне.
—Я решила тебе показать, — голос у нее был чистый и торжественный, —
вот, смотри… тут был алтарь, а тут стояла статуя. А внизу… Вон то место,
видишь? Там вытаскивали корабли на берег…
Что-то она разволновалась. Щебечет, бегает по краю площадки, не
оборвалась бы. Я взял ее за руку, притянул к себе и поцеловал в нежный
прозрачный висок. Она затихла в моих руках и подставила мне губы. В
воздухе раздался резкий звук, как если бы лопнула металлическая струна.
Меня охватил страх и смятение. Если бы я был один то бежал бы без
оглядки из этого места. Арти напряглась, побледнела и принялась
настороженно оглядываться.
—Не бойся, не бойся, — я, обняв ее за плечи, тоже озирался по сторонам,
— все будет хорошо…
А потом мы оказались на берегу моря и какой-то рыбак требовал от меня
деньги, за то, что он довез нас до Партенита. Я полез за деньгами и,
вдруг, увидел, что в руке у меня камень. Арти молча взяла у меня деньги
и расплатилась с рыбаком. Я бросил камень и мы поплелись домой. Зайдя в
квартиру, я сказал ей:
—Мы уезжаем сейчас же. Но сначала я тебя отколочу.
Она посмотрела на меня и в глазах у нее был восторг.
—Ты — самый храбрый… ты — герой…
Мое желание отлупить ее мгновенно испарилось. Пока мы собирались, я
ловил на себе ее восхищенные взгляды и думал: “Так что там случилось, на
горе? Ни чего не помню…” Но спрашивать не стал, а она промолчала.
Вечером мы уехали в Симферополь и вскоре эта история была мною забыта.
Семейная жизнь поглотила меня целиком. Я работал, делал дома ремонт, а
по вечерам мы ходили гулять в город или сидели на кухне и пили чай с
пирогами. В один из таких вечеров Арти заявила, что хочет блинчиков с
творогом и изюмом. Что интересно, она виртуозно готовит мясо, птицу,
рыбу, а элементарных блинов освоить не может. Зато кормит меня орехами,
вываренными в меду6. Кто бы знал, как они мне надоели…
На следующий день, с утра, мы затеяли стирку. Потом я занялся блинами, а
Арти пошла к соседке за рецептом какого-то сверхсложного и сверхвкусного
пирога. Из моих рук вышел второй десяток блинчиков, когда в дверь
постучали.
- Открыто! — крикнул я, не отрываясь от плиты, — входите!
Дверь открылась и в прихожую вошел модно одетый молодой человек. В
воздухе вкусно запахло дорогим одеколоном. Я увидел все сразу: мягкую
фетровую шляпу с большими полями, белоснежную шелковую рубашку,
потрясающий галстук, длинное кашемировое пальто кремового цвета, отлично
сшитые брюки, итальянские ботинки.… И его лицо. Лицо моей жены. Блин
выпал из моих рук и беззвучно шлепнулся на пол.
- Добрый вечер, — у него был сочный теплый баритон, — вот, зашел на
огонек.
Я кивнул. Он немного помялся, потом высунулся на улицу и занес в дом
гитару в дорогом чехле и объемный дипломат с кодовым замком. Поставив с
мелодичным звоном дипломат на пол, мой гость огляделся с плохо
скрываемой брезгливостью. Потом покачал головой и со вздохом спросил:
- Мы так и будем в прихожей стоять? Я бы прошел в столовую.
- Проходите, — я выключил плиту, — вы как раз к обеду.
Он подхватил дипломат, гитару и вошел, нет, скорее вплыл, на кухню,
задев меня полой своего пальто. Мной вдруг овладело чувство покорности и
глухой тоски. Что-то будет со мной? Все мои напасти идут к концу, но
хорошо ли это? Из кухни донеслось вежливое покашливание. Я взял блюдо с
блинчиками и отправился к моему гостю. А он не терялся: снял с себя
пальто, небрежно бросив его на стоявшую в углу кухни стиральную машину,
расчехлил гитару и, поставив на табуретку дипломат, извлекал из него
красивые бутылки, баночки с черной и красной икрой, какие-то пакеты с
блестящими наклейками. Картину завершил большой пистолет с глушителем,
который он, поколебавшись, достал неуловимым движением у себя из-за
спины. Увидев мое лицо, он развел руками и извиняющимся голосом сказал:
—Я же знакомиться пришел… Поэтому, должен показать все.
Гитара и пистолет. Лира и боевой лук. Близнец моей жены… В моей голове
стремительно складывалась картина истинного положения дел. Ватным
движением я сдвинул все, что он принес на середину стола и поставил
перед ним блинчики и плошку с медом. Он коротко взглянул на меня и начал
есть. Какое-то время мы молчали. Я ходил по кухне, резал хлеб,
расставлял стаканы и рюмки, вскрывал пакеты и баночки.
—Отличные блинчики, — сказал гость, — тесто хорошее, изюма много… А я
ведь сначала убить тебя хотел. Особенно там, на Аю-Даге… Даже тетиву на
луке порвал. А потом улетел в Дельфы и все сидел и думал: кто ты? Что
она в тебе нашла?
Он огляделся, намазал следующий блинчик медом и продолжил:
—Моя сестра и эта халупа… Непостижимо! У нее дворец, толпы прислужниц… А
здесь даже бассейна нет, какой-то убогий душ, под которым и грязь-то на
себе трудно размазать. Когда же я увидел, как она растапливает печь и
моет полы, мне стало ясно — убивать тебя рано. Сначала надо
познакомиться.
—И как впечатление? — я так устал, что не мог бояться, — как я
показался?
—На мой взгляд: смертный как смертный, — откровенно признался он, — но у
нее другой взгляд на тебя. Я бы выплатил тебе богатый отступной, но все
уже знают, что ты ее муж, да и отец не против поднять тебя с Земли.
Впрочем, сейчас твоя жизнь в моей руке и я еще ничего не решил.
—А она знает, что ты здесь? — я тоже начал есть блинчики, — ты ей
сказал?
—В том-то и дело, что знает, — он вздохнул, разливая коньяк по рюмкам, —
за знакомство, что ли, зятек?
Мы тихо звякнули рюмками и выпили.
—Я пришел бы раньше, — он деликатно закусил коньяк лимоном, — но меня
опередил мой брат7 и, знаешь, тебя это спасло. Этот братец у нас добрый,
мастеровых любит… Другими словами, отец узнал о тебе раньше, чем я…
Какое-то время мы неловко молчали. Потом мой гость вздохнул, взял гитару
и, тихо перебирая струны, сказал:
—Ну что же… Не будем огорчать мою сестру. Ты мне зять, а я тебе деверь.
Можешь звать меня братом, но лучше лучником или царем Аполлоном.
Перехватив мой взгляд, брошенный на пистолет, новоявленный брат пояснил:
—Сейчас ходить с луком несовременно, не производит должного впечатления.
Кстати, гитара у меня по той же причине — лира у вас только в стихах
осталась.
Я механически сделал себе бутерброд с черной икрой и, с трудом
прожевывая откушенный кусок, спросил:
—А к нам она как попала?
—Куда это — к вам? — он поднял брови и перестал играть.
—В психбольницу, — во мне проснулось раздражение: пришел незваным, съел
все блинчики и бровями тут дергает…
—Нелепая случайность, — его пальцы с нежностью пробежали по струнам, — у
нас брат есть, сводный, по отцу, редкий винодел8. Он выставил вино на
пробу, молодое, нового урожая… Ну, попробовали, потом танцы, застолье,
бассейн, опять дегустация. Вот, в какой-то из этих моментов, она и упала
вниз, на землю. Никто и не заметил. Собственно сначала и не искали,
думали, что она по каким-нибудь лесам бегает. Да… А вино, знаешь, такое
— если лишнего принять, то можно и без памяти остаться…
—Она без одежды была, — я наполнил рюмки коньяком, — без одежды и без
памяти.
—Значит, во время купания упала, — его отрешенный взгляд уперся мне в
лоб, — никогда не думал, что моя сестра так среагирует… Слушай, а тебе
известно, кто она?
—Нет, — я отставил рюмку, — но мне известно, кто я.
—И кто же?
—Я — ее опекун.
—Вот это да, — он был откровенно изумлен, — опекун… Нет, ну, надо же!
Просто анекдот какой-то…
И выпил коньяк. Я встал, прошелся по кухне, подошел к окну, которое
выходило в маленький закуток нашего дворика. А за окном, на старой
ржавой бочке, сидела, опустив голову, Арти. Я постучал по стеклу. Она
подняла голову и я увидел, что на ее щеках блестят капельки слез. За
моей спиной раздался легкий шорох — это мой гость отставил гитару и тоже
подошел к окну.
—Не перестаю удивляться, — он тихо вздохнул, — Что делает с нами Эрос?
Я поднял оконную задвижку и с силой дернул на себя оконную раму. Окно со
скрипом раскрылось и весна дохнула мне в лицо свежим прохладным
воздухом. Арти смотрела на меня, улыбаясь сквозь слезы своей тонкой
скользящей улыбкой.
—Иди сюда, — я протянул к ней руку, — иди сюда, что ты там сидишь?
Она неловко слезла с бочки, постояла немного, придавая себе гордый и
независимый вид, а потом подошла к окну и дрогнувшим голосом сказала:
—Вы, что, съели мои блинчики? Признавайтесь, обжоры!
И оперлась на мою руку.
Примечания.
1. Экзогенное – любое расстройство психики, вызванное внешними причинами
(алкоголем, наркотическими средствами и т.д.)
2. Мегадозы – очень большие дозы препарата.
3. Ноотропы – группа препаратов предназначенная для улучшения работы
мозга.
4. Так в психиатрических больницах обозначают пациентов, которые не
втупают в контакт и не называют своих даных.
5. Баталер - матрос, исполняющий обязанности кастелянши.
6. Обычное блюдо в Древней Греции.
7. Гефест.
8. Дионис.
06.04.2001 (г. Симферополь)
16 Mar, 2008 | admin


« Предыдущая запись - Следующая запись »
---------------------------------------------

Комментарии

Нет комментариев. Вы можете быть первым!

Оставить комментарий

Пост закрыт. Комментировать запрещено.

Категории

Случайные рассказы

Прочее


Спортивная библиотека

Поиск


Архив

Статистика